komitetmoskva

Как делать?

Don’t know what I want
But I know how to get it
Sex Pistols
Anarchy in the UK

Текст написан через несколько месяцев после июльской Генуи, чтобы ответить на поставленные ей вопросы.
Как делать ?
это последний текст Tiqqun 2,
координационного органа Воображаемой Партии
появившейся в октябре 2001, и распустившейся в Belles lettres.
Этот текст в его настоящей редакции и другие тексты доступны по адресу:
infokiosques.net

TIQQUN 2 ЗОНА ТЕНЕВОГО НАСТУПЛЕНИЯ

I

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ. Двадцать лет контрреволюции. Превентивной контрреволюции.
В Италии.
И других странах.
Двадцать лет сна, взъерошенного колючей проволокой, под присмотром охранников. Сна тел,
скованных комендантским часом.
Двадцать лет. Прошлое не проходит. Потому что война разветвляясь, продолжается.
В мировой сети местных дислокаций. В еще невиданной прежде калибровке субъективностей.
В новом облике мира.
Мира военизированного,
но ловко скроенного, чтобы делать незаметным ход
гражданской войны.

Двадцать лет назад были
панк, движение 77-го,  зона Автономии, Индейцы метрополии, герилья повсюду.
Тогда внезапно возник,
как будто просочившись из некой подземной области цивилизации,
целый контр-мир субъективностей
которые не желали больше потреблять, которые не желали больше производить,
которые не желали даже быть дальше субъективностями.
Революция была молекулярной, но контрреволюция была таковой в не меньшей степени.
Она бросила в наступление,
затем укрепляя позиции,
всю комплексную машину нейтрализации, того что несет в себе интенсивности. Машину, обезвредившую все, что могло бы взорваться.
Всех рисковых индивидов,
все непокорные тела,
все сцепления человеческих автономностей.
Затем были двадцать лет глупости, пошлости, изоляции и уныния.
Как делать?

Проснуться. Поднять голову. По собственному выбору или под гнетом  необходимости. Отныне это неважно.
Посмотреть друг другу в глаза и сказать: начинаем снова. И пусть каждый узнает об этом как можно скорее.
Начинаем снова.
Конец пассивного сопротивления, внутренней эмиграции, конец терпеливого выживания. Все начинается снова. За двадцать лет у нас было время, чтобы увидеть. Чтобы понять. Демократия для всех, борьба с «терроризмом», бойни, которые регулярно устраивает государство, реструктуризация капитала и Великое Дело социального очищения,
через отбор,
через перевод на временную работу,
через нормализацию,
через «модернизацию»,
мы это видели и мы поняли, что это такое. Методы и цели. Участь, которая нам оставлена. И от которой мы отказываемся.
Чрезвычайное положение (l’état d’exception). Законы, которые ставят полицию, административную и судебную власть над законом. Криминализация, психиатризация и медикализация всего, что выходит за рамки. Всего, что стремиться уготованной ему участи избежать.
Мы увидели и поняли. Методы и цели.

Когда власть в реальном времени устанавливает собственную законность,
когда ее насилие становится превентивным,
действуя по праву вмешательства ради «защиты государственных интересов»,
она больше не служит никакой правоте.
Правота  против неё.
Нужно быть сильнее или хитрее. Вот почему, кроме прочего, мы начинаем снова.

Начать снова никогда не значит возобновить что-то. Ни возобновить дело там, где оно было оставлено. То, что возобновляется это всегда иное. Всегда небывалое. Потому что не прошлое вдохновляет нас. Но как раз то,
что в нем
не
произошло.
И потому что то, что начинается снова, это также мы сами.
Начать снова значит: выйти из спящего состояния. Восстановить контакты между нашими становлениями.
Уйти
вновь,
оттуда где мы,
сейчас.

К примеру, эти удары, которых нам больше не нужно будет тогда сносить.
Удары «общества». Изменяющий. Разрушающий. Улучшающий.
Удар социального договора. С которым одни рвут, тогда как другие пытаются симулировать его «реставрацию».
Это удары, которых нам больше не нанесут.
Нужно быть активистом планетарной мелкой буржуазии,
настоящим гражданином,
чтобы не видеть, что его больше не существует.
Общества.
Которое взорвалось. Которое является не более чем аргументом, оправдывающим террор тех, кто осуществляет ре/презентацию
этого общества, которое было, да все вышло.

Все общественное стало чужим для нас.
Мы порываем со всеми обязанностями, всеми правами и всеми принадлежностями этого общества.
«Общество»,
это имя, которое часто получает Непоправимое
среди тех, кто так хочет — чтобы остаться в бездействии или избежать наказания — сделать его ещё и
Безответственным.
Те же, кто отказывается от этой иллюзии общества, должен
сделать шаг в отклонении.
Совершить
легкое перемещение
от общей логики
Империи.
С её имперскими состязаниями, ставшими
мобилизацией[1]
и имперским временем, ставшим вечной
срочностью.

Начать снова значит: поселиться в этом отклонении.
Взять на себя капиталистическую шизофрению, как возрастающую способность к десубъективации.
Дезертировать во всеоружии.
Незаметно сбежать.
Начать снова значит: восстановить разделенное социальное, его непрозрачность, выйти в демобилизацию.
Сегодня откачивать в той или иной имперской сети производства-потребления средства чтобы жить и бороться, для того, чтобы выбрав момент
подорвать ее.

Мы говорим о новой войне,
новой партизанской войне. Без фронта и униформы, без армии и решающего сражения. Войне, очаги которой разворачиваются в отклонении от рыночных потоков, хотя и  подключены к ним.
Мы говорим о войне, полной скрытых возможностей.
У которых есть время.
Войне позиционной.
Которая занимается там, где мы есть.
Войне безымянной.
Ведущейся от имени самого нашего существования.
У которого нет имени.

Совершить это легкое перемещение.
Больше не бояться своего времени.
«Не бояться своего времени – это вопрос пространства.»
В сквоте. В оргии. В бунте. В занятых поезде или деревне.
В поисках, среди чужаков, на free party, на какой вы никогда ещё не бывали. Там я совершаю опыт этого легкого перемещения. Опыт
моей десубъективации. Я становлюсь
любой сингулярностью[2]. Игра проникает между моим присутствием и всем аппаратом качеств, которые обычно связывают меня.
В глазах существа, которое сейчас хочет оценить кто я такой, я смакую разочарование, его наблюдающее разочарование во мне, когда я становлюсь таким обобществленным, таким абсолютно доступным.
В жестах другого я нахожу неожиданное соучастие.
Все, что меня изолирует как субъекта, как тело, наделенное социальной конфигурацией атрибутов, все это тает. Тела размывают свои границы. В своих границах ставшие неразличимыми. Квартал за кварталом, любые сингулярности разрушают эквивалентности. И я достигаю
новой наготы,
наготы небывалой, как будто одетый в любовь.
Так сбежим, отныне не одинокие, из тюрьмы Я?

В сквоте. В оргии. В бунте. В занятых поезде или деревне. Мы вновь себя обретаем. Мы вновь находим себя
в любых сингулярностях. На основе не общей принадлежности, но общего присутствия.
Это
наша нужда в коммунизме. Нужда ночного пространства, где мы смогли
обнаружить себя
по ту сторону
собственных атрибутов.
По ту сторону тирании узнавания. Которая предписывает окончательную дистанцию между телами. Как неизбежное разделение.
Все то – мой парень, моя девушка, семья, среда, работа, государство, мнение – посредством чего меня узнают, есть то, посредством чего ОНИ хотят поймать меня.
Постоянным напоминанием о том, что я есть, о моих качествах, ОНИ хотели бы вырвать меня из любой ситуации, добиться моей верности самому себе в любых обстоятельствах, верности, которая является на самом деле верностью моим атрибутам.
От меня ждут, чтобы я вел себя как человек, как служащий, как безработный, как мать, как активист, как философ.
ОНИ хотят поместить в границы идентичности курс моих непредсказуемых становлений.
ОНИ хотят обратить меня в религию последовательности, которую они выбрали для меня.

Чем больше я опознан, тем более мои жесты стеснены, стеснены внутренне. Так я пойман в клетку, размеры которой предельно сжаты новой властью. Так я попал в невидимые сети новой полиции: ИМПЕРСКОЙ ПОЛИЦИИ КАЧЕСТВ.
Ведь существует целая сеть устройств и ансамблей, соскальзывая в которую я «интегрируюсь», инкорпорируя их качества.
Целая система регистрации, идентификации и взаимной слежки.
Целая сеть инструкций, производящая и распространяющая отсутствие.
Целый аппарат контроля, контроля ментального, аппарат, стремящийся к паноптизму[3], к прозрачной приватизации, к атомизации.
В которых я барахтаюсь.

Мне нужно стать анонимным. Чтобы присутствовать.
Чем более я анонимен, тем более я присутствую.
Мне нужны зоны неразличения,
чтобы достичь Коммуны.
Чтобы не узнавать себя более в своем имени.
Чтобы не слышать более в моем имени ничего, кроме голоса, который окликает меня.
Чтобы  заняться тем, что заключается в «как» существ, не в том, кем они являются, но как они являются теми, кто они есть. Их формой жизни.
Мне нужны зоны непрозрачности, где атрибуты,
Даже преступные, даже гениальные,
Не разделяют больше тел.

Становление любым. Становление любой сингулярностью, не чем-то уже  данным.
Всегда возможным, но никогда не данным.
Это политика любой сингулярности.
Которая состоит в том, чтобы вырывать у Империи
Условия и средства,
даже промежуточные,
чтобы ощутить себя таковым.
Это политика, потому что она полагает способность столкновения.
И потому что с новой человеческой агрегацией соотносит себя.
Политика любой сингулярности значит: высвобождать те пространства, где никакое действие больше не ассоциируется с уже данным телом.
Где тела восстанавливают способность к жесту, которую искусное распространение устройств метрополии – компьютеров, автомобилей, школ, камер, портативных приборов, спортзалов, больниц, телевидения, кино и т. д. – похитило у них.
Узнавая их.
Сковывая их.
Заставляя их работать в пустую.
Заставляя голову существовать отдельно от тела.

Политика любой сингулярности.
Становление кем-либо революционнее, чем  бытие кем-бы то ни было.
Освобождение пространства освобождает нас в сто раз больше, чем любое «освобожденное пространство».
Я наслаждаюсь введением в обращение собственных способностей больше, чем осуществлением данной власти в неком действии.
Политика любой сингулярности заключается в наступлении.
В обстоятельствах, моментах и местах, которые будут вырваны у империи,
обстоятельствах, моментах и местах
небывалой анонимности,
моментальной остановки в состоянии простоты,
возможности извлечения из всех наших форм чистой адекватности присутствию,
возможности быть, наконец,
там.

II

КАК ДЕЛАТЬ? Не что делать? Как делать? Вопрос средств.
Не тех целей, задач,
которые нужно выполнить из стратегических соображений,
безусловно.
А вопрос того, что возможно осуществить
тактически, ситуативно,
и чтобы приобрести эту возможность.
Как делать? Как дезертировать?
Как это происходит? Как объединить мои раны и коммунизм? Как остаться на войне и не потерять нежности?
Это вопрос техники. Это не проблема. Проблемы рентабельны.
Они кормят экспертов.
Это вопрос.
Техники. Который удваивает себя в вопросе методов передачи этой техники.
Как делать? Результат всегда противоречит цели. Потому что поставить цель, это только еще одно средство,
другое средство.

Что делать? Бабёф, Чернышевский, Ленин.
Классическая мужественность требует болеутоляющего,
миража, чего-то в этом духе. Средства, позволяющего игнорировать себя еще чуть больше. Игнорировать в качестве присутствия.
В качестве формы жизни. Как формы существования в ситуации, наделенной отклонениями.
Определенными отклонениями.
Что делать? Волюнтаризм как крайняя форма нигилизма. Как нигилизм, присущий классической мужественности.
Что делать? Ответ прост: еще раз подчиниться логике мобилизации, временному режиму срочности. Под предлогом восстания. Определять цели,  тезисы. Вести к их выполнению. К осуществлению сказанного. В ожидании, откладывая существование на потом. Оставлять себя за скобками. Жить в исключении себя самого. В стороне от времени. Которое проходит. Которое не проходит. Которое останавливается.
До… До следующей. Цели.

Что делать? Иначе говоря: жить ненужно.
Все то, что вы не прожили, История воздаст вам.
Что делать? Забыть о себе, заброшенном в этот мир.
Забыть и сам мир.

Как делать ? Вопрос как.
Вопрос не в том, что за существа, жесты, вещи существуют, но в том как они стали такими, какими они являются. Как их предикаты относятся к ним.
К ним в них самих.
Позволять быть. Позволять быть зиянию между субъектом и его предикатами.
Пучине присутствия.
Человек не является «человеком». «Белая лошадь» не является «лошадью».
Вопрос как. Внимание тому как? Внимание той манере, которой какая-то женщина является, и которая
не есть
женщина – потому что для её производства необходимы устройства, превращающие существо женского пола в «женщину», или, например, мужчину с темным цветом кожи в «чернокожего».
Внимание к этническим различиям. К этническому элементу.
К неустранимым особенностям, которые пронизывают его.
То, что происходит между телами в деле, интереснее, чем само дело.
Как делать? значит, что вооруженное столкновение с Империей должно быть подчинено интенсивности отношений внутри нашей партии. Что ничто так не политично, как определенный градус интенсивности в недрах этого этнического элемента. Что революционная война не должна больше смешиваться со своей репрезентацией: грубый момент сражения.

Вопрос как. Становление, внимательное к проживанию вещей и существ. Их событию. К сугубо упорной особенности
присущей им темпоральности
через всемирное уничтожение всех
темпоральностей
срочности.
Вопрос Что делать? как программное незнание этого. Как вступительная формула нелюбимого дела.

Вопрос Что делать? возвращается. Уже несколько лет как. Скорее с середины девяностых, чем со времен Сиэтла. Возрождение критики создает видимость противостояния Империи
вооружившегося лозунгами и рецептами 60-х.
Ставшими собственной имитацией. Имитирующей невинность, возмущение, чистую совесть и потребность в сообществе. Они снова вводят в обращение всю старую гамму аффектов социал-демократии. Аффектов христианства.
И снова демонстрации. Демонстрации-убийцы желаний. На которых ничего не происходит. И которые больше ничего не демонстрируют кроме коллективного отсутствия.
Никогда.

Для тех, кто испытывает ностальгию по Вудстоку, ганже, маю 68-го и протесту существуют контр-саммиты. ОНИ воссоздали декорации, более невозможные.
И вот к чему приводит вопрос Что делать? сегодня: к поездкам на другой край света, чтобы дискутировать глобальное потребление,
и чтобы вернуться, после большой ванны унонимизма и медийно заявленного отказа, к подчинению локальному товару.
С фотографией в журнале на обратном пути… Все как один!…
Ну в этот раз было круто!…
Какая молодежь!…
В ущерб нескольким живым телам, затерявшимся там и безуспешно искавшим пространства
для своего желания.
И возвращающимся оттуда чуть более раздосадованными, опустошенными. Подавленными. От контр-саммита к контр-саммиту они наконец все поймут. Или нет.

Методы управления Империи не оспаривают. Империю не критикуют.
Против нее восстают своими силами.
Там, где находятся.
Нет больше смысла высказывать свое мнение о той или иной альтернативе, приехав туда, куда нас позвали.
Не существует глобального проекта альтернативы глобальному проекту Империи.
Так как нет никакого глобального проекта Империи.
Есть имперское управление.
И любое управление неприемлемо.
Те, кто требует построения нового общества, лучше бы сначала увидели, что никакого общества уже не существует.
И в таком случае они, возможно, перестали бы быть подмастерьями управляющих.
Граждане. Возмущенные граждане.

Глобальный порядок не может быть выбран в качестве врага. Непосредственно.
Потому что глобальный порядок не имеет места. Напротив.
Это скорее порядок не-места.
Его совершенство состоит не в том, чтобы быть глобальным, но в том, чтобы быть глобально локальным. Глобальный порядок является устранением любого события, потому что он является полным, авторитарным захватом места. И не существует иного восстания против глобального порядка, кроме локального.
Через расширение теневых зон на карте Империи.
Через постепенное налаживание связей.
В тени.

Грядущая политика. Политика локального восстания против глобального менеджмента. Политика присутствия, возвращенного отсутствием «я», отказом от имперского гражданства.
Присутствия, возвращенного посредством кражи, мошенничества, преступления, дружбы, вражды, конспирации.
Возвращённого вырабатыванием форм жизни, которые являются в то же время формами борьбы.
Политика проживания.
Империя не имеет места. Она управляет отсутствием, распространяя повсюду осязаемую угрозу полицейского вмешательства. Тот, кто ищет в империи врага, чтобы помериться с ним силами, найдет превентивное уничтожение.
Быть видимым отныне, значит быть побежденным.

Учиться быть неопределимым. Сбивать с толку. Возобновить вкус
к анонимности
к смешению.
Отказываться от различий,
Чтобы предотвратить репрессии :
подготавливать наиболее благоприятные условия для столкновения.
Стать хитрым. Стать беспощадным. И для этого стать любым.

Как делать? вопрос потерянных детей. Которым этого не сказали. Жесты которых не уверенны. Которым ничего не дали. В этих созданиях блуждание не перестает выдавать себя.
Грядущее восстание — это восстание потерянных детей.
Нить исторической передачи прервана.
Даже революционная традиция
оставляет нас сиротами. И рабочее движение в особенности. Рабочее движение, которое превратилось в инструмент высшей интеграции в Процесс.
Новый кибернетический Процесс повышения ценности общества.
В 1978 именно от его имени Итальянская Коммунистическая Партия, «партия с чистыми руками» бросалась в охоту на ведьм против Автономии.
От имени её классической концепции пролетариата, с мистификацией общества, уважением к работе, пользе и благопристойности.
От имени защиты «достижений демократии» и правового государства.
Рабочее движение, которое, когда оно выживет в операизме…
Единственной существующей критике капитализма с точки зрения Тотальной Мобилизации.
Грозной и парадоксальной доктрине,
которая должна будет спасти марксистский объективизм, говоря при этом только о «субъективности».
Которая привносит невиданную изощрённость в отрицание вопроса как.
Полностью растворяет действие в его результате.
Крапивница предшествования будущему.
Того, что когда любая вещь станет такой-то…

Критика стала пустой. Критика стала пустой, потому что равноценна отсутствию. Что касается доминирующего порядка, весь мир знает, на чем он держится. Нам больше не нужна критическая теория. Нам больше не нужны профессора. Критика работает на доминацию, впредь. Сама критика доминации. Она воспроизводит отсутствие. Она говорит с нами оттуда, где нас нет. Она выталкивает нас прочь. Она потребляет нас. Она подла.
Она остается в укрытии,
посылая нас на бойню.
Тайно влюбленная в свой объект, она не прекращает лгать нам.
Откуда взяться близким идиллиям между пролетариями и ангажированными интеллектуалами?
Это браки по расчету там, где нет ни общих идей, ни радости, ни свободы.

Скорее чем новые критики, новые картографии, вот что нужно нам.
Не картографии Империи, но линий бегства за ее пределы.
Как делать? Нам нужны карты. Не карты того, что вне карты.
А карты навигации. Карты морские.
Орудия ориентации. Не для того, чтобы высказать, репрезентировать то, что находится внутри дизертировавших архипелагов.
Но для того, чтобы намечать пути их соединения.
Содержащие описания берегов и портов.

III

Вторник 17 сентября 1996, перед самым рассветом. ROS (Группа специального реагирования) координирует по всему полуострову аресты
70 итальянских анархистов.
Им нужно положить конец 15-летнему безуспешному расследованию дела анархистов-инсуррекционалистов.
Техника известна: фабрикуют «раскаявшегося»,
заставляют его разоблачить существование огромной подрывной иерархизированной организации.
И затем, обвиняют на основании этого химерического создания всех, кого захотят нейтрализовать.
В очередной раз осушая море, чтобы поймать рыбу.
Даже если это всего лишь пруд
и немного плотвы.

«Информирующая служебная записка» по этому делу просачивается из недр ROS.
Так становится ясна их стратегия.
Основанная на принципах генерала Делла Чиеса[4],
ROS, это тот самый тип имперской службы контр-восстания.
Она работает над проблемой населения.
Там, где была произведена интенсивность, там, где что-то произошло, она появляется как «французский доктор». Который под видом профилактики
устанавливает санитарные кордоны, чтобы изолировать заражение.
Также, «доктор» в этой «служебной записке» говорит о том, чего опасается. Он опасается «болота анонимной политики».
Империя опасается.
Империя боится нашего становления любыми.
Определенное пространство,
боевая организация. Этого доктор не боится.
Но разрастающееся созвездие сквотов, ферм на самоуправлении, коллективных жилищ, возникающих безо всякой видимой причины и цели самоценных собраний, радио, техник, умений и идей. Ансамбль, объединенный интенсивным обращением тел и аффектов между этими телами.
Это другое дело.

Заговор тел. Не критическое сознание, но критическая телесность. Вот то, чего страшится Империя. Вот то, что медленно нарождается
с возрастанием потоков
социального отклонения.
Существует непрозрачность, свойственная контакту тел.
Она несовместима с имперским господством света, падающего на вещи только для того, чтобы их дезинтегрировать.
Зоны Наступательной Непрозрачности не нужно создавать.
Они уже там, во всех связях,
где возникает настоящая
игра между телами.
Все что нужно, это взять на себя участие в этой непрозрачности. Обзаводясь средствами для ее распространения и защиты.
Повсюду, где мы достигаем разоблачения имперских машин, разрушения ежедневной работы Биовласти и Спектакля по выведению из населения фракции граждан. По изоляции новых чумных[5].
Повсюду в этой отвоеванной неотличимости
спонтанно ткется
ткань этической автономии,
план консистенции
сецессионизма[6].
Тела соединяются. Восстанавливают дыхание. Сговариваются.
И если эти зоны обреченны на военное уничтожение, отныне это не важно. То, что важно, это каждый раз
устраивать путь к отступлению достаточно надежно. Чтобы воссоединиться в другом месте.
Позже.
То, на чем основана проблема Что делать?, это миф всеобщей стачки.
То, что отвечает на вопрос Как делать?, это практика ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ СТАЧКИ.
Всеобщая стачка позволяла понять, что существует эксплуатация, ограниченная во времени и в пространстве,
а также частичное отчуждение, производимое врагом узнаваемым и, следовательно, уничтожимым.
Человеческая стачка отвечает эпохе, в которой отличия между работой и жизнью бледнея исчезают.
Где потреблять и выживать,
производить «подрывные тексты» и предотвращать наиболее вредные последствия индустриальной цивилизации,
заниматься спортом, любовью, быть родителями или под Прозак.
Все есть работа.

Так Империя управляет, переваривает, абсорбирует и реинтегрирует все, что живо.
Даже само «то, что я есть», субъективацию, которую ей удаётся мне навязать,
она делает продуктивной.
Империя все связала с работой.
В идеале, мой профессиональный профиль должен совпадать с моим собственным.
Даже если на нем нет улыбки.
Ведь гримасы повстанца очень хорошо продаются,
в конце концов.

Империя – значит превращение средств производства в средства контроля, и в то же время их обратное превращение.
Империя – значит, что отныне политический момент
властвует
над моментом экономическим.
И против этого всеобщая стачка уже бессильна.
То, что следует противопоставлять Империи, это
человеческая стачка.
Которая никогда не атакует производственные отношения
без того, чтобы атаковать, в то же время, аффективные отношения,
их поддерживающие.
Которая подрывает их постыдную либидинальную экономику,
возвращая элемент этический – как – изгнанный изо всех отношений между нейтрализованными телами.
Человеческая стачка, это стачка, которая там, где ОНИ ждут
той или иной предсказуемой реакции,
твоего отчаянья или гнева,
ПРЕДПОЧИТАЕТ НЕ ТО.
Она избавляется от устройств. Которые насыщают её или раскалывают её.
Возобновляясь, она предпочитает
другое.
Другое, не ограниченное возможностями, санкционированными этими устройствами.
В окошке той или другой социальной службы, в кассах того или другого супермаркета, в вежливом разговоре, во время полицейского вторжения,
согласно отношению сил,
человеческая стачка формирует особенную консистенцию пространства
между телами,
уничтожая путаницу двойного послания (double bind) в которую тела пойманы, выталкивает их в присутствие.
Новый луддизм еще будет рожден, луддизм человеческих винтиков, которые обращают Капитал.

В Италии радикальный феминизм был эмбриональной формой человеческой стачки.
Их лозунг «Матери, женщины, девушки — разрушайте семьи!» стал приглашением к жесту разрыва установленных связей,
высвобождению подавленных возможностей.
Это было покушением на трусливую торговлю аффектами, на повседневную проституцию.
Это был призыв к преодолению пары, как элементарной ячейки управления отчуждением.
И, значит, призыв к соучастию.
Соучастию, немыслимому без заразительного обмена и циркуляции.
Женская забастовка имплицитно была призывом к мужчинам и детям, призывом к опустошению фабрик, школ, бюро и тюрем,
к переизобретению для каждой ситуации другого образа жизни, другого как.
Италия 70-х стала гигантской зоной человеческой стачки.
Самоувольнения, налеты, сквотированные кварталы, вооруженные демонстрации, свободные радиостанции, бесчисленные случаи «Стокгольмского синдрома»,
даже знаменитые письма Моро из плена Красных Бригад под конец стали практиками человеческой забастовки.
Сталинисты говорили об этом: вот что значит «диффузная иррациональность».

Есть также авторы
у которых все время происходит
человеческая стачка.
У Кафки, у Вальзера ;
или у Мишо,
например.

Нужно коллективно приобрести эту способность перетряхивать отношения.
Это искусство встречать самого-себя,
самого тревожащего гостя.

В текущей войне,
где срочный реформизм Капитала вынужден облачаться в революционные одежды,
чтобы быть услышанным,
где самые демократичные битвы контр-саммитов
и те прибегают к прямому действию,
роли, которая оставлена нам.
Роли мучеников демократического порядка,
которые превентивно бьют любого, кого в состоянии бить.
Я должен буду воспеть роль жертвы.
Потому что, это известно,
весь мир это жертва, даже сами угнетатели.
Воспеть, и смаковать эту скромную циркуляцию мазохизма,
снова околдовывающего ситуацию.

Человеческая стачка сегодня, это
отказ от того, чтобы играть роль жертвы.
Атаковать.
Переприсвоить насилие.
Присвоить себе безнаказанность.
Объяснить оцепенелым гражданам,
что если они даже не участвуют в войне,
они всё равно на поле боя.
Что там, где ОНИ говорят нам: это так или смерь,
в реальности
всегда
есть и это и смерть.

Итак,
человеческой стачкой,
в человеческой стачке, множится
восстание,
там и больше нигде
там где мы все
любые сингулярности.

================

[1]              Этот военный термин в европейских странах относится также к общегражданскому состоянию. Вот что об этом пишут Тиккун в «Грядущем восстании»: «Быть мобилизованным означает относиться к работе не просто как к занятию, а как к жизненному шансу.  Мобилизация есть то легкое отлипание от самого себя, тот маленький отрыв от всего, что составляет твое нутро, то условие отчуждения, при котором «Я» может быть превращено в объект труда, при котором становится возможным продать самого себя, а не свою рабочую силу, и получать вознаграждение не за то, что ты делаешь, а за то, чем ты являешься, за твое тонкое владение социальными кодами, за твои таланты в общении, за твою улыбку и манеру представляться».
https://komitet11noyabrya.wordpress.com/%D0%BA%D0%BE%D0%BD%D1%82%D0%B5%D0%BA%D1%81%D1%82/
[2]              Единичность, особенность. Также «сингулярность» это философский термин введенный для взгляда на отдельные части вещей и процессов, например личностей, на их мельчайшие проявления и особенности в противовес взгляду на личность как единое целое. «Сингулярности не имеют форм и не являются ни телами, ни говорящими лицами» как писал Делёз.
[3]              «Видеть, не будучи видимым», навязывать какой-либо тип поведения любому человеческому множеству.
[4]              Генерал итальянских карабинеров, прославившийся на антитеррористической компании в 70-х и позже убитый мафией в Палермо.
[5]              Так называли итальянских автономов середины 70-х.
[6]              «План консистенции» это философский термин, введенный в обращение Жилем Делёзом. «План консистенции сецессионизма», имеется в виду особенный образ мысли (состоящий из определенных понятий и определенных связей между ними) и чувственности, образ жизни, свойственный для нахождения в ситуации территории, отделенной от государства.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: